Люди открываются! В новом детективе Татьяны Устиновой! image

   Они вернулись! Автор детективов Маша Поливанова и модный писатель Алексей Лорер расследуют новое дело и пытаются разобраться в своих чувствах друг к другу. А дело, как и отношения, осложняется час от часу.

Всеобщий любимец, начальник IT-отдела знаменитого издательства "Алфавит" Владимир Береговой оказался за решёткой. Обнаружив в багажнике труп известного телеведущего, он привёз покойника в отделение полиции — и его тут же… Нет, не наградили, а посадили. Спасать Берегового придётся Маше и Алексу. А также строгой и чопорной Екатерине Митрофановой, занимающей высокую должность в издательстве. Тем более что "Екатерина Великая", холодная и неприступная, скрывает от самой себя страшную тайну: она по уши влюблена в этого самого      начальника IT-отдела.



Фрагмент из книги:

Так и не забрав пальто, наступая туфлями в глубокие лужи, Маня добралась до машины, долго и бестолково тыкалась, выруливая, — она плохо водила и знала об этом, — и решила, что домой ни за что не поедет.
А поедет в книжный магазин "Москва".
Писательница Марина Покровская любила книжные магазины, а "Москву" особенно. Еще с той поры, когда там висели плакаты: "Производить продажу литературы повышенного спроса в магазинах только в порядке общей очереди не более чем по одному экземпляру каждого названия одному покупателю", приказ Госкомиздата СССР № 522".
Тогда она приходила сюда с дедом, выстаивала длиннющие очереди за Александром Дюма и Гансом Христианом Андерсеном — по одному экземпляру в руки! Дед был обыкновенным инженером, "спецраспределители" ему не полагались, вот и приходилось выстаивать, да еще иногда по ночам ездить "отмечаться", это если в магазин поступало что-то совсем недоступное, вроде полного собрания сочинений Джона Голсуорси, продававшегося только "по подписке". Маленькая Маня готова была на все, что угодно, ведь дома ее ждало невиданное удовольствие — дед ей читал!..
Они приносили книжки, завернутые в коричневую плотную бумагу. Острые углы этой бронебойной бумаги царапались, били по коленкам. Маленькая Маня всегда сама несла добытые книжки в цветастой капроновой сумочке, пошитой бабушкой из кофты, вышедшей по старости из употребления. Дома они ставили чайник, разворачивали книжки — как дивно и упоительно они пахли тогда!.. Маня, сопя, забиралась на диван и рассматривала картинки. Чайник закипал, и они с дедом пили чай с пряниками, предвкушая удовольствие. И этот чай — неизвестно почему! — казался ей продолжением книжного магазина "Москва" и началом какой-то новой истории, которая вот-вот случится. И история случалась!..
Дед читал на разные голоса. Ганс-Чурбан говорил одним голосом, его бабушка совершенно другим. Солдат из "Огнива" был грубоватым простаком, принцесса из сказки про волшебный горшочек убогой дурочкой, а свинопас в дедовом исполнении оказывался романтичным философом.
Таким образом были прочитаны Марк Твен, О’Генри и Памела Треверс. И Джеймс Барри, и Харпер Ли, и все остальные.
Потом Маня стала читать сама, это уже когда дело дошло до Каверина, Германа и Джека Лондона.
А там уж рукой подать до Хемингуэя, Ремарка и Дика Френсиса, которых она добывала сама все в том же магазине "Москва" — деду не по силам стали километровые очереди.
А потом Маня заделалась авторшей детективных романов — вот как ей повезло! — и огромный книжный магазин на Тверской стал для нее... своим.
Каждый раз, объезжая громадный сталинский дом с огромными витринами, уставленными книгами и картинами, чтобы втиснуться в узкий двор и как-нибудь приткнуть машину, Маня истово мечтала вернуть деда.
Ну, вот взять и вернуть.
Хоть на часок. Всего только на один!..
Он бы увидел, своими глазами увидел, что именно в этом легендарном и необыкновенном магазине продаются ее книжки. Вот Пастернак, вот Марсель Пруст, вот Стивен Кинг, а вот и Марина Покровская — здесь, в уголке! Словно она такая же, как они, словно она на самом деле имеет право продаваться в этом магазине!..
Маня провела бы его по залам, уставленным тысячами потрясающих, интересных книг, она показала бы ему все полки — бери, сколько хочешь!.. Какое там "по экземпляру в одни руки"! Она надарила бы ему альбомов — дед всю жизнь любил живопись и собирал альбомы, хотя их было трудно, почти невозможно достать!..
Она познакомила бы его с Мариной.
Марина Леденева была директором книжного магазина "Москва" и дружила с Маней.
Вот дед удивился бы, узнав, что внучка дружит с директором этого магазина! Дед просто наверняка был бы горд, и Маня бы тоже немного погордилась собой, а ей как раз сейчас этого очень не хватало!..
Знакомый охранник пропустил ее внутрь, она проскакала по узкой лестничке и повернула налево, к кабинету директора.
— Маня, — удивилась Марина, не ожидавшая такого сюрприза. — Вот ты молодец, что заехала!.. А почему голая? Где пальто?
Марина Леденева всегда все замечала.
Громадный письменный стол, занимавший большую часть директорских покоев, был завален бумагами, книгами, дисками, папками и записными книжками. На стене висела смешная очкастая обезьяна, уткнувшая морду в объемистый распахнутый том — светильник, привезенный Леденевой из какого-то далекого далека. Поливанова обезьяну обожала и всегда с ней здоровалась.
Она поздоровалась с обезьяной, кинула в кресло портфель и втиснулась рядом, очень неудобно.
Марина наблюдала за ней, отложив работу в сторону, а потом взялась за телефон.
— Ты обедала?
Маня помотала головой:
— Да я не хочу!
Марина велела в трубку, чтобы "чего-нибудь принесли".
— Что с тобой?..
С Мариной Леденевой имело смысл разговаривать только честно и прямо — или уж совсем не разговаривать, и Маня выложила ей всю горькую правду своей сегодняшней жизни.
— ...И, ты понимаешь, я ничего, ничего не могу поделать! Ну не идет у меня работа! И я знаю, что всех подвожу и что я идиотка, но ведь я не виновата! Я стараюсь. Я правда стараюсь! Знаешь, самый ужасный вопрос, который всегда задают журналисты, — это "как вы начали писать и где вы берете сюжеты"! Так вот, я теперь не знаю ни как писать, ни где брать сюжеты!..
Она причитала, Леденева молча слушала, рассматривала писательницу голубыми глазищами в густых темных ресницах, и не понять было, о чем она думает.
Помощница Рита внесла подносик с кофейными чашками, пепельницей и бутербродами. Маня схватила бутерброд прямо с подноса, откусила, и Рита улыбнулась ей, как маленькой.
— Я приезжаю в издательство, — продолжала Маня с набитым ртом. Рита тихонько прикрыла за собой дверь. — Меня там отчитывают, как будто я... не знаю что... преступление совершила, и Анна мне говорит, если так будет продолжаться, то лучше вообще перестать писать!.. Зачем, говорит, это нужно, если читатели не могут дождаться очередной книжки, а мы ничего не смеем им обещать! И у нас убытки. И у вас убытки — она меня стала на "вы" называть, представляешь?!
— Ты так сердишься, потому что знаешь, что она права.
Маня заглотнула кусок бутерброда, как удав, и уставилась на Марину.
— Ну, конечно, — и та кивнула, чтоб Маня точно поняла, что не ослышалась. — Издательство — это такое же производство, как любое другое. Что я тебе объясняю, ты же не первый год работаешь! У них свои интересы, и они должны их соблюдать. Пишется тебе или не пишется — это, по большому счету, не их вопрос.
— Мурзик, — жалобно сказала Поливанова. Только ей разрешалось называть могущественную Марину Леденеву этим дурацким, глупейшим, идиотским именем! — Мурзик, и ты туда же?!
— Я не туда же! — с досадой возразила Леденева. — Я всегда говорю то, что думаю, ты прекрасно это знаешь!.. И я тебе говорю — ты не права и зря обижаешься. Собственно, ты и обижаешься именно потому, что не права. Ты должна сказать Анне: романа нет и не будет, а не кормить ее обещаниями, что завтра его напишешь! Ты же завтра ничего не напишешь?..
Маня Поливанова покачала головой. Глаза у нее налились слезами.
— Я теперь вообще не знаю, как писать. Я разучилась. Не могу.
— А ты... почему разучилась? Ты же раньше умела вроде!..
— Тебе смешно, а мне...
— Из-за Алекса?
С Мариной Леденевой имело смысл говорить только честно. Или уж не говорить вообще.
— Ну да, — призналась Маня Поливанова. — Он же на самом деле... писатель. А я кустарь и ремесленник!.. И я его люблю, Мурзик!.. Я с ним живу. И он пишет, и я пишу, понимаешь?! Только у него получаются шедевры, а у меня все больше какая-то ахинея. У него результат, и у меня результат!.. А я так не могу. Лучше совсем не писать, чем так позориться.
— А он тебе что говорит?
Маня шмыгнула носом, и Марина протянула ей коробку с салфетками. Маня выхватила одну и утерлась.
— Ничего он не говорит. Его моя писанина не интересует. Он и не читал никогда!
— Ты тоже его не читай. Чего зря расстраиваться!
Писательница Поливанова затихла, поморгала красными от слез кроличьими глазами, а потом осведомилась осторожно:
— Ты шутишь? Ты же шутишь, да?..
Марина пожала плечами. Голубые глазищи смотрели серьезно и, пожалуй, с сочувствием.
— Я не шучу. Если тебе мешает то, что он пишет лучше тебя, хотя я не знаю, как можно сравнивать такую... разную литературу, тогда не читай его. Ты делай свое дело, как делала его последние десять лет, или сколько ты там пишешь?.. И все встанет на свои места.
— Но ему нужно, чтоб я читала! — закричала Поливанова. — Ему важно мое мнение и важно, чтоб я знала его текст, он даже иногда советуется со мной!
— Ты решила стать Софьей Андреевной? Женой великого писателя, надеждой, опорой, переписчицей и матерью его детей?
И обе замолчали.
Маня, ссутулив плечи, смотрела в пустую кофейную чашку, а Марина в компьютерный монитор, на экране которого болталась какая-то таблица.
— Пойдем, по магазину пройдемся, — предложила вдруг Марина. — Книжки посмотрим. Ты что-то правда не в себе.
Поливанова пожала плечами. Ей было все равно.
Узкими коридорами они выбрались в торговый зал, полный народу, шумный, залитый ярким электрическим светом. Здесь толпились, проталкивались к полкам, читали, составив на пол сумки и пакеты, выкликали продавцов, когда не могли найти нужную книгу, повторяли в телефон: "Скажи еще раз, как называется? Как?! "Огнедышащая бездна"?! А, "Бездонный огонь"!
Маня брела следом за Мариной сквозь толпу, то и дело без надобности поправляя на носу очки.
...Не хочет она быть Софьей Андреевной, что за чепуха! Какая из нее Софья Андреевна, жена величайшего гения всех времен и народов Льва Николаевича Толстого, мастера изображать "картины народной жизни"?! И Алекс вовсе не Толстой, хотя, конечно, знаменитый писатель, и, по большому счету, его ничего не интересует, кроме работы, и Маня как-то незаметно для себя стала как будто частью его работы, "первым читателем", "восторженным почитателем", слава богу, переписчицей еще не стала — выходит, права Марина?! Да нет, этого быть не может! Алекс ни в чем не виноват. Она одна во всем виновата. Таланта у нее никакого нет, была работоспособность, да и та вся вышла, и Алекс тут ни при чем, — выходит, не права Марина!.. Но только раньше, до Алекса, у нее была собственная жизнь и собственная работа, которая с его появлением потеряла всякий смысл — разве можно писать плохо, когда рядом человек, который умеет писать хорошо, так хорошо, что захватывает дух?! И в том, что она, Маня Поливанова, живет нынче жизнью Александра Шан-Гирея, нет и не может быть ничего плохого и разрушительного для нее!
...Или может?..
— Чего тебе хочется? — озабоченно спросила рядом Леденева. — Детективчиков? Или, может, любовных историй? Или новых философских течений? Течения не советую. Там все больше про то, что жизнь дерьмо, человек по сути своей насекомое, и скорей бы наступил конец света.
Маня пожала плечами и наугад вытащила с полки какую-то толстую книгу.
— Марина Николаевна, — к ним протолкнулся охранник с витым шнуром передатчика, заправленного за ухо. Вид у него был озабоченный. — Мы его взяли. Милицию, тьфу, полицию вызывать?..
Маня бросила листать книгу и насторожилась. Все же до последнего времени, еще до того, как заделаться Софьей Андреевной, она была неплохим детективным автором, и всякие такие штучки — шнуры передатчиков, пистолетная кобура и выражения типа "мы его взяли" — приводили ее в восторг.
— Где взяли? — совершенно хладнокровно спросила Леденева.
— В антикварном отделе. С поличным.
— А кого взяли-то? — сунулась Поливанова.
— Ведите его ко мне в кабинет. Полицию вызывайте.
— Нет, а кого взяли-то?!
— Может, ты пока книжки посмотришь? — предложила Леденева ласково. Голубые глаза под стать фамилии были совершенно ледяными.
Алекс, промелькнуло в голове у Мани, никогда не написал бы такой глупости, как "ледяные глаза", придумал бы что-нибудь поумнее!..
— Нет, ты скажи мне, что случилось!
Марина ловко и очень быстро пробиралась сквозь толпу, время от времени оглядываясь на Маню, которая тащилась за ней, как приклеенная.
— У нас в последнее время много воруют, — говорила она тихо, и Маня подставляла ухо, чтоб расслышать. — И только дорогие книги. У нас же открытая выкладка!.. Мы все никак не могли поймать, а убытки уже за сто тысяч перевалили.
— Ничего себе!
— Его долго выслеживали и сегодня, видимо, выследили.
— А можно мне... посмотреть? Мне для работы очень нужно!
Марина усмехнулась.
— Смотри, конечно, только это все не слишком интересно, я тебе точно говорю! Но если для работы...
Какие-то люди поднимались из цокольного этажа, где — Маня знала! — был антикварный отдел. Довольно плотная группа, все мужчины. Посередине невразумительный дяденька в лыжной шапочке и толстом шарфе, несмотря на то что в магазине по весеннему времени было жарко, а по бокам равнодушные парни в пиджаках.
Должно быть, это он и есть, догадалась авторша детективных романов про шапочку с шарфом. Это у него такая маскировка, чтобы не привлекать внимания! Ничего себе, на сто тысяч наворовал!.. Сколько же нужно украсть книг?! Впрочем, в антикварном отделе были книги и по десять, и по пятнадцать тысяч и даже...
Додумать Маня Поливанова не успела.
Человек в лыжной шапочке поднял голову и посмотрел на нее, как будто оценивая. Маня моргнула.

Документ RTF/PDF
Размер 2.3Mb